Недавно возникла мысль написать роман о человеке, всецело поглощённом идеей исправления прошлого, где он видит главный корень зла дня сегодняшнего. Ему представляется, что сейчас история взяла тайм-аут, поэтому от настоящего временно можно отвлечься, пустить его на самотёк. И он страстно отдаётся мечтам о создании машины времени, дотошно перебирает различные сценарии развития событий в далёком прошлом, размышляя, а что было бы, если было бы так, или вот так.

В конце концов ему как будто удаётся нащупать в прошлом точку бифуркации, повлияв на которую правильным образом, можно получить совершенно иной, счастливый и прекрасный исход. Он почти уверен, что знает, как это сделать.

Как вдруг оказывается, что история, на чьё настоящее он тщился повлиять через прошлое, полагая, что настоящее замрёт и подождёт, и не думала брать тайм-аут. Она стремительно и бесконтрольно развивалась. Сегодня настоящее, от которого он отмахивался как от назойливой мухи, выглядело намного мерзее и страшнее, чем вчера, когда он задумался о его исправлении. И теперь ему нужно было бы вернуться в своё собственное вчера, чтобы оттуда исправить теперешнее сегодня...

Ещё не написано ни строчки, а я уже почувствовал себя героем этого романа в его финале. Узнав, что на процессе по делу двоих обвиняемых в совершении сразу всех громких терактов в новейшей истории Беларуси прокурор потребовал расстрела для обоих, я понял, что последнее время жил мимо и проворонил настоящее.

Приговор вынесут 30 ноября, в день моего рождения. Если он совпадёт с требованием прокурора, в этот день мне будет совсем не радостно, а стыдно и больно. Поскольку это станет приговором не только Коновалову и Ковалёву, не только белорусской власти, но и белорусскому обществу, частью которого я являюсь.

Два с половиной месяца - ровно столько длился суд над обвиняемыми в совершении четырёх взрывов на протяжении шести лет. Чрезвычайно короткий срок для дел такого рода. Недопустимая и необъяснимая спешка в ситуации, когда на кону стоит жизнь как самих обвиняемых, так и жизнь граждан республики: если будут осуждены «не те», нет никакой гарантии, что теракты не повторятся в ближайшем будущем; нельзя принять меры по предотвращению подобных преступлений, если не разобраться в мотивах и предпосылках для их совершения.

При этом так называемый процесс над так называемыми террористами прямо-таки кишит несоответствиями, подлогами и жуткостями. И уж точно не даёт ответа на вопрос, зачем Дмитрий Коновалов, малахольный, ничем не выдающийся и ко всему равнодушный белорусский токарь из провинции в одиночку терроризировал наистабильнейшую, наисправедливейшую, наинароднейшую страну. На суде он не проронил ни слова. Как эта вяленая вобла, этот унылый задохлик умудрился в 2008 году протащить два взрывных устройства на мероприятие с участием президента и взорвать одно из них в каких-нибудь ста метрах от него - тоже осталось непонятным.

«В одиночку», потому что второй фигурант дела, Владислав Ковалёв, обвиняется в недонесении о готовящемся преступлении. Именно за это (взрыв какой-то петарды в подростковом возрасте, преступление с истекшим сроком давности - не в счёт) ему сейчас и угрожает смертная казнь.

Ещё раз - вдумайтесь: парню светит вышка за недонесение.

В тоталитарном СССР, когда он убрал когти и сточил клыки, за это преступление предусматривалось наказание в виде, внимание, «лишения свободы на срок от одного года до трёх лет или исправительных работ на срок от шести месяцев до одного года». Максимум, что грозило недоносителю при Сталине за «недонесение о готовящейся или совершённой измене родине» - от пяти до десяти лет с конфискацией всего имущества (за недонесение об остальных, в том числе особо тяжких преступлениях, предусматривалось более мягкое наказание).

Вы понимаете, что готовится произойти на наших глазах и при нашем попустительстве?

Это даже к пресловутому «популизму» не имеет отношения - большинство белорусов не верит в виновность Коновалова и Ковалёва. В неё не верят потерпевшие.

Влада Ковалёва собираются расстрелять по двум причинам: а) потому что Дмитрий Коновалов в одиночку выглядит жалко и неубедительно, т.е. для создания видимости преступной группы; б) чтобы продемонстрировать обществу на этом примере силу государеву, её беспощадность и жестокость, с одной стороны, и абсолютную беспомощность любого гражданина перед ней, с другой.

Таким образом, государство собирается казнить Влада Ковалёва для придания солидности своей победе над терроризмом и в карательно-педагогических целях. Нормальные диктатуры так и должны себя вести, это для них естественно, ноблесс оближ. Задумал наш царь мир удивить, тоже мне.

Странным и неестественным в этой ситуации мне представляется поведение протодемократического общества, т.е. той части белорусов, которая выступает за демократические перемены. В чём я себя от них не отделяю.

Наша скупая и вялая реакция на происходящее - это позор и унижение. Если вы этого не понимаете, представьте, что на месте несчастного Ковалёва находится ваш родственник или товарищ. На его месте не так сложно оказаться.

Как вам понравится в таком случае та степень солидарности, которую вы с ним проявили?

Демократия - это прежде всего гражданская солидарность в отстаивании своих прав и свобод, заступничество за каждого согражданина, перееханного государственным комбайном. Просто из понимания, что если сегодня переехали его, а ты смолчишь, завтра, когда переедут тебя, точно так же не найдётся кому за тебя вступиться.

Если некому вступиться за Влада Ковалёва, кроме его матери, значит, некому вступиться за нас с вами. Мы все совершенно одиноки перед лицом государства, как одинок сейчас он. И потому демократии здесь просто не из чего возникнуть.

Не может она возникнуть в бинарной структуре, состоящей из диктатора и толпы. Даже если эта толпа однажды перейдёт из разрозненного, запуганного или равнодушного состояния, в котором она сейчас пребывает, в состояние всё сметающей стихии, обезумевшей и слепой, она выродит из себя новое чудо-юдо и поставит его на царство.

Я не рискну брать на себя ответственность, призывая вас к протесту в нынешних условиях, да и не верю, честно говоря, что на него кто-нибудь откликнется. Потому зря сотрясать воздух не стану.

Но в письменной-то форме вы можете свободно высказаться, этого у нас пока не отобрали. Мы вообще для чего здесь, в хиханьки да хаханьки играть?

Белорусская власть не имеет других каналов обратной связи с обществом, кроме интернета. Потому иногда, как я замечал, и виртуальный шум принимает за реальный гул.

Шумите громче, вас слушают.

Хотя вы не представляете, как бурлило во мне все, по мере продвижения очереди. Тогда очень жалела, что не ответила ему  - ок, ок, мудак.

Так вот, что я хочу заметить. Это не совсем тот случай, но иногда все-таки надо позволять себе обкладывать другого матом, если есть внутренняя необходимость. В глаза, да. Да, скорее всего потом будет плохо вам (мне в детстве успешно привили комплекс вины за все на свете), но как только пыл сойдет, можно попросить прощения и объясниться. 

И вот вы скажите - часто ли у вам удается  честно и открыто решать конфликты по мере возникновения? Или у вас тоже с этим проблемы?

Кроме этого любопытного случая, хотела рассказать немного про местный колорит. А именно  - про стариков. Я не люблю и боюсь старости, мне не очень приятно сидеть и есть со старым, медленным телом за одним столом. Хотя, надо сказать, старики здесь все очень приличные и подтянутые. И музыкальны (они берут курсы обучения в международной Летней школе Дартингтона), и когда график репетиций был не столь плотен, мы ходили и слушали джаз в их исполнении. 
Но сама по себе старость безобразна и нелепа. Ну а здесь, в Дартингтоне, стариков очень много. Есть и молодые люди, но они как-то теряются. Старики частяком заходят в бар, выпивают, репетируют, смеются и ужасно общительны. Знаете, что меня удивило, по-настоящему удивило тут? Пожилой улыбающийся мужчина, идущий мне навстречу, в гору, по узкой пешеходной дороге. В руках он держал трость с закругленным металлическим концом, и когда мы с ним поравнялись, он произнес "Доброе утро". Через пять секунд до меня дошло, что мужчина незрячий. Позже я его видела около бара, и присмотрелась лучше - да, действительно незрячий. И свободно существует в предложенных обстоятельствах. Потому что они располагают... Не знаю, что еще сказать. Старость и немощь неизбежны, и надо же что-то с этим делать! Например, построить несколько таких школ, как Дартингтон, в восточно-европейском регионе, что довольно утопично, учитывая бюджет. 
Ну вот, с размышлениями на сегодня покончено. 

А теперь - дискотека!

"To die for", Royal Academy of Arts 
 

Повелось, что каждые выходные мотаюсь на историческую родину, в Гродно. Там интересно, особенно по средам: моего брата, например, еженедельно приглашают в опорный пункт и ознакомляют с какими-то бумагами. 15 июня, когда пару десятков человек загребли на площади Ленина, никто так и не смог объяснить, за что, и это было по-настоящему забавно. Так, пару скучных часов ожиданий, дактилоскопия и подпись бумаг "ознакомлен....". С чем ознакомлен - это не суть важно. У хитроумного братца даже отпечатки не сняли: "у меня аллергия", отстали. 

 

Джаз-фестиваль в этом году (24-25.06) получился довольно слабым, разве что пьянка после этого в гостях у Крис удалась. В общем, да: маленькими глотками я начала пить, и почему-то перестала пьянеть. Туркменбаши Эдриан, урожденный дрезденец и помешанный на Востоке человек, сновал бесцельно по территории Нового Замка в поисках лекарства (которое мы ночью нашли в гродненском же ночнике). Так вот, Эдриан имел очень легкую руку, а разливал именно он. И похоже, в этом все дело. 

Слабое утешение. Фотографировала the-olia.

 

Люблю подсматривать за людьми, а так как я приехала в аэропорт на 2 часа раньше, то просто ничего не оставалось, как наблюдать. 

 

 

Рейс на Тбилиси задержали. В зал залетел голубь. Птица кружила вверху, я видела, как платком вытирал взмокший лоб мужчина, который потом сядет рядом со мной в самолет и перекрестится, когда будем взлетать. Это был мой первый полет.   

 

 

Три года спустя, в Минске, задрав голову и увидев там самолет, я мечтаю оказаться внутри, неважно, куда он летит. 

 

 

*** 

 

Как и в прошлый апрель, Пасху встречаю на работе.